Про одних людей говорят, что они словно вырублены топором, про других, что сотканы из воздуха. Есть те, кто рождены с печатью на лице, и те, кто со звездой во лбу.

Некоторым не везет в самом начале - изюминок им не достается при рождении, таких трудно запомнить.  

У меня появился знакомый, которого трудно забыть. Он написан маслом, краски положены в три слоя, особенно много красной. И изюма при его создании было потрачено килограмма два.  

 

Зовут Остин, хотя он наш, из Москвы, как сам говорит, «с Лось-Анджелеса» - из района Лосиного острова. Покинул Лось-Анджелес давно, лет тридцать назад. О той жизни вспоминает с удовольствием:  

- Нас двое было таких фарцовщиков в Москве, у которых был мерседес. Это я и муж Аллки - Болдин. Поняла, про какую Аллку говорю?

 - Конечно - говорю, - кто же Пугачеву не знает?!

 

 И дальше слушала Остина и уже не удивлялась, когда известные фигуры появлялись в его рассказах в виде «алки», подчеркивая способность рассказчика быть с ними на короткой ноге. А что, вполне возможно так и было. Всем были нужны зимние сапоги и духи «Опиум», а где взять эти вечные ценности многие не знали. Остин знал. Поэтому в Нью-Йорке оказался раньше многих и не потерялся там, наоборот. Все у него и там было не хуже в Москве:  

-  В Нью-Йорке мы большие дела делали. В магазине коробки от японских магнитофонов брали, начиняли их самопальной фигней и в России отправляли. Какие времена, какие люди были. Представила?   

И смотрит на меня, ожидая удивления. 

 

Глаза у Остина маленькие, теряются на его большом лице. Но глаза в Остине не главное.

Главное- это какое-то беспокойство, которое разрывает его. Может, скука так в нем бродит и мучает. Не на ком ему глаз остановить, все люди довольно приличные, без фантазий - такая тоска.

 

Ему бы как в кино жить. А у нас не кино, у нас обычная жизнь без дефицита, и если случается русский концерт, так и то редко.

Я с Остином на таком концерте и познакомилась, он рядом сидел, но на сцену смотрел лишь изредка – видел все это уже. Хотя концерт тоже в своем роде явление. Цыганский ансамбль был, оперная певица была, блондинка с аккордеоном клала голову на свой инструмент будто на подушку. И аргентинское танго было, с резкими поворотами головы и дерганьем ножки. После пары наших аргентинцев, украинский танцор вышел на сцену и станцевал в одиночку очень мужской танец: никаких тебе выяснений отношений - самодостаточный танец.

Остин сказал:

- Я с этим танцором Сергеем лично знаком.

Остин многих артистов знал лично, но не всех. Про одну певицу я ему рассказала важное:   

- Она жена Миши. 

- Какого Миши? - заинтересовался он – усатого такого, баптиста с дилершипа? 

- Нет, другого Миши - без усов. 

 

Остин замолчал - задумался или вспомнал что-то. Может свои старые дела на Колхозной площади.        

Во время антракта, в его рассказах краски сгустились: 90-е годы, коронованные люди, солнцевские. Много всего случилось, многих покойников он помнил живыми и стройными. Так много, что не верится. Дели на сорок, или даже на сто.

Но не во всем. На вопрос: «Сколько у тебя детей?» быстро ответил:“ семь”, а ведь их наверняка больше.

 

Остин поспешил перевести разговор с детей на что-то более существенное. На ноги свои попросил посмотреть. Размер - 47. И кроссовки удивительные, никогда таких не видела: подошва алая, фигурная, как в огне и пене, вот какие кроссовки. Остин похвастался:

- Их мне Овечкин подарили

- Тот, который самолет в Японию угнал.

- Да нет! Ты что Валерку не знаешь... 

Он расстроился, поняв, что известного хоккеиста я путаю с героями старой истории. Вздохнул и спросил про другое:  

 - Про Отари Квантришвили слышала. 

- Которого в бане убили?   

Запоминаются из недавней отечественной истории особенно дикие факты - убийство человека в бане из таких. 

- Отарик много хотел,- начал вспоминать Остин. - Ему сказали:" Остынь, грузин!", а он не услышал. У меня близкий друг, коронованный человек, верующий очень, понимаешь. Так что я много знаю. Не все конечно, так, в общих чертах. Друг говорил: “Ты в наши дела не лезь, потому что сидеть не всем дано. Берег меня. Спрашивается, для чего?!

   

Скучно и тесно здесь Остину. На запястьях у него браслеты, очень похожие на наручники, в таких далеко не убежишь, не разгуляешься - время не то. Руку в наручниках мне протянул и показал на пальце указательном перстень с большим прозрачным камнем. Спросил:

- В камешках понимаешь?

- Понимаю, что это не бирюза.

- Все ясно. 

Под занавес Остин рассказала историю своего рождения. И там тоже не обошлось без людей известных, интуристов и политических деятелей. Я долго изучала брови Остина, очень какие-то знакомые брови, и думала, что все может быть.   

Чем больше он рассказывал о себе, тем больше верила. 

Надо им верить и слушать, потому что люди, написанные маслом, редко нынче встречаются, вымирают что ли, вместе с профессией фарцовщика. И остаются вокруг одни приличные люди, которые глупостей не говорят, не сочиняют и даже их не делают – не умеют.