Я не так чтобы одинок в этом мире. У меня есть единоутробный брат Коля и родная сестра Люся. Скажу честно, в том, чтобы иметь брата и сестру, есть много положительных моментов.

Старший брат не успел пожить со мной в одном доме. Когда мы переехали из Раменского барака в новую квартиру на Потылихе, мне было два года, а он уже заканчивал школу. Мой отец помог ему поступить в Сасовское летное училище гражданской авиации. Очень уж хотелось отцу, чтобы все дети пошли по его стопам. Брат хорошо сдал все экзамены, но вот сочинение написал на два. Пришлось папе поднимать свои связи, и сочинение подправили на три. Впоследствии брат не опозорил отчима. Он стал командиром корабля полярной авиации, не раз был в Антарктической экспедиции, и даже работал на ликвидации аварии в Чернобыле. Летал на бреющем над разрушенным реактором, делая замеры радиации, за что имеет орден Дружбы Народов и букет заболеваний, связанных с радиоактивным облучением.

Я помню его рассказы, как он на спор сажал самолет с закрытыми шторками на окнах, только по приборам. От его нечастых наездов у меня осталось ощущение из детства, что у нас гостит кто-то взрослый, у кого галстук-селедка на резинке, эластичные потрескивающие от трения носки и учебные тетради, изрисованные самолетами и неприличными картинками. Я гордился своим братом. Жаль наше общение было очень редким и практически не оказало на мое становление никакого влияния.

Чего нельзя сказать про мою сестру Люсю, которая старше меня всего на четыре года. Вообще-то по паспорту она Людмила, но я не помню, чтобы кто-то называл ее иначе. Здесь влияния на меня, пожалуй, было даже чересчур много. Я, как младший, всегда мешал ей заниматься своими ""взрослыми"" делами. Когда к ней приходили школьные подружки, они запирали меня, дошкольника, в дальней комнате и приказывали сидеть тихо. Но мое любопытство всегда побеждало, и я сначала подслушивал, а потом вроде бы незаметно проникал в их расположение, где они играли во всякую девчячью дребедень, вроде дочки-матери, или, например, оформляли ""песенники"" - были такие забавные тетради с переписанными словами популярных песен, рисованными принцессами-цветочками и вырезанными из журналов коллажами и фотографиями певцов. Обычно в виде наказания мне надевали на голову кастрюлю и нещадно били по донышку железными ложками.

Надо сказать, что в детстве мы часто конфликтовали. Возможно, это обычное дело, когда старший ребенок ревнует родителей к младшему. Не знаю. Еще когда меня привезли из роддома, сестра долго смотрела на меня, а потом предложила пеленающей меня матери: ""Ма-ам, а давай его убьем"".

Конфликтовали - это мягко сказано. Порой мы нещадно дрались, особенно когда родителей не было дома. А это случалось часто. Отец по месяцу пропадал в командировках на Севере, а мать, пытаясь свести концы с концами до очередной отцовской получки, подрабатывала в местах, не требующих присутствия полный рабочий день, вроде повара в детском саду.

Я никогда не давал себя в обиду, и хотя был мал, сестра всегда получала сдачи. Однако она знала одно безотказное средство, чтобы отомстить мне.

Получив отпор, она ложилась на диван и притворялась мертвой. Нетрудно представить состояние маленького ребенка одного в квартире с мертвым телом? Жуть пронизывала меня. Я вставал на колени перед сестрой, пытаясь найти хоть один признак жизни на её лице, и слезно умолял: "Люсь, ну пожалуйста, не умирай!"

Наши драки закончились в один миг. Однажды, когда я уже подрос, и, видимо, сравнялся по силе с сестрой, в очередной потасовке я даже не со всей силы ткнул ей кулаком в грудь. Она странно на меня посмотрела и, видимо, решила, что с этого момента со мною лучше не связываться.

На самом деле, мы не все время проводили в драках. Были времена перемирия и даже дружбы. Так или иначе, мне часто приходилось играть в компании ее подружек, что иногда приносило очень волнующие моменты подрастающему мальчику.

Я не помню, в каком классе это случилось. Сестра ещё училась в школе, значит, я был в пятом или шестом. Мы втроем сидели в большой комнате на том самом диване, где она притворялась мертвой, и играли в карты. Мы - это я, сестра и её одноклассница Инга, которая жила в нашем подъезде двумя этажами ниже.

Сестра куда-то отлучилась, кажется, позвонила мать и попросила сходить за хлебом, а мы остались вдвоем с Ингой.

У одноклассницы сестры были пухлые кубы, красивые зеленые глаза и гайморит.

Про гайморит я узнал из разговоров Люси с матерью. Гайморит был хронический, от чего Инга говорила немного в нос и имела покраснения под глазами, как будто она вот-вот заплачет. Все это вместе с заграничным домашним халатом, в котором она зашла по-соседски, придавало ей очень трогательный вид.

Некоторое время мы играли молча. Неожиданно молчание приобрело какую-то двусмысленность. Как будто мы думаем об одном и том же, а именно о том, что мы остались наедине и этим надо как-то воспользоваться.

Мы поглядывали друг на друга и, практически не расбирая, кидали разыгрываемые в "дурака" карты.

Со мною раньше никогда такого не случалось. Девочки до того еще никаким боком не входили в сферу моих интересов. Например, одноклассницы интересовали только в качестве носителей косичек, за которые так забавно было дернуть и услышать в ответ пискливый вопль, как безусловную реакцию Павлова. Здесь же передо мной сидела настоящая девушка, с такими влекущими пухлыми губами и влажными, не исключено, что от гайморита, очами. Мои уши горели, а сердце билось в висках. Но самое удивительное был то, что то же самое, похоже, испытывала и Инга.

 Наконец я собрался с духом, нервно хихикнул и, кося под дурочка, предложил играть на поцелуи.

Само предложение звучало странно: если проигрываю я, то целую её, а если проигрывает она, то целует меня. Получалось, что мы целуемся в любом случае.

 Неожиданно, Инга с таким же нервно-игривым смешком согласилась.

 Это был более чем обнадеживающий знак.

Я раздал карты, и мы начали. С каждым новым розыгрышем в колоде становилось все меньше и меньше карт, а момент поцелуя приближался все ближе и ближе. Никогда потом в жизни я не играл с таким азартом.

Наконец карты вышли, и мы посмотрели друг на друга. Я бы никогда не решился, но я выиграл, и ход с поцелуем был за Ингой. Она придвинулась ко мне, от чего ее халатик распахнулся чуть больше, взяла меня за руку влажною ладонью и сказала: "Иди сюда".

 По ее не совсем умелым действиям я понял, что и она целуется с мальчиком впервые.

Самое большое волнение человек испытывает делая что-то в первый раз и делая что-то в последний. Мы сблизили пылающие лица и ткнулись носами, однако быстро разобрались, и нашли приоткрытые губы друг друга.

Приникнув ртами, мы впервые наслаждались влагой чужого рта, ароматом чужого дыхания, вкусом и движением чужого языка.

Особую пикантность и остроту происходящему придавало разница в возрасте.

К сожалению, Инга не могла долго сдерживать дыхание из-за гайморита, поэтому поцелуй быстро кончился.

Нам снова пришлось разыгрывать партию, испытывая как и прежде нарастающее волнение по мере уменьшения высоты колоды. Но первый барьер был преодолен, и мы уже смелее тянулись друг к другу, возбуждаясь все больше и больше от обоюдного желания.

Я всегда быстро учился. Халатик Инги распахивался все выше, а поцелуи становились все взрослее и интимнее, и вот, наконец, моя рука двинулась вверх от ее колена и здесь... хлопнула входная дверь.

Мы как ошпаренные отскочили друг от друга, схватили в беспорядке разбросанные карты и уставились в них, пытаясь изобразить на лицах сосредоточенность увлеченных игроков.

В комнату вошла сестра, посмотрела на наши раскрасневшиеся лица, на коих нетрудно было прочесть обо всем случившемся, и сказала: "Ну, ну..."

И слава богу, что все так закончилось, потому что, как правильно целоваться, я ещё мог себе представить, а вот что делать дальше не предполагал даже приблизительно.

Впоследствии я вообще повел себя, как законченный негодяй. На все попытки Инги продолжить интимные контакты, отвечал угрюмой отчужденностю. Однажды она, зайдя как бы внезначай в гости и улучив момент, когда я в одиночестве делал уроки, даже попыталась поцеловать меня силой. Но я не дался. И знаете почему? Обрыдаться. Я вдруг решил, что шестнадцатилетняя девушка слишком стара для меня.

Чувствую себя последним дураком до сих пор.