Мама нашла пустой пакетик из-под мармеладок Мишки Гамми у себя в спальне. Она их там спрятала от нашей младшей. Та была замечена за злоупотреблением сладким - бабка сладкоежка в ней спит - а потому решили ограничить.

Тут же девочка была вызвана на ковер.

- Это ты съела мишек? – нахмурившись спросила мама, потрясая пустым пакетиком. - Я же тебе запретила!

- Нет, мама, честное слово, я не ела. Это папа…

Тут же на ковер был вызван я. Поставив меня рядом с собой, мама пристально глядя девочке в глаза, спросила:

- Папа, ты ел мишек Гамми?

- Нет, это не я, - сказал я торжественно, тоже строго глядя девочке в глаза. – Я не ел мишек Гамми.

- Видишь, девочка. Папа говорит, что не ел. Значит, это ты.

- Нет-нет, мамочка, - искренне прижав кулачки к груди, воскликнула девочка. – Я не ела. Это Дюха.

Тут же мама вызвала на ковер и допросила с пристрастием нашего старшенького, по-прежнему строго глядя в глаза младшенькой.

- Андрюха, ты ел мармеладки в моей спальне? Вот пустой мешочек.

- Нет, мама, - еле сдерживая смех, сказал наш старшенький, тоже строго уставившись на девочку. – Клянусь, я не ел ничего в твоей спальне.

Мама картинно уперла руки в боки и нависла над ребёнком.

- Дюха говорит, что он ничего не ел, - ещё грознее сказала она. – Значит, это ты ела сладких мишек. Но я же тебе запретила!

- Нет-нет, мамочка, - глаза девочки налились слезами. Голос задрожал, выдавая высочайшую степень искренности. – Это не я.

- А кто?!!

- Это они сами. Они встали и ушли. За дверь. А там холодно. Мамочка. Там снег. Мне так жалко их. Они теперь замерзнут…

Здесь девочка сделала такое жалостливое лицо, что не поверить ей было невозможно. Картина дружно вставших мармеладных зверей, молча ушедших в пургу на верную погибель, стояла перед глазами, как живая.

Я просто беззвучно трясся в приступе гомерического хохота. Девочка не просто играла. Это была вершина драматического искусства. Поза, слезы, выражение, интонация. Пик актерского мастерства. Не говоря уже про драматургию.

- И что с нею делать? – обратилась жена ко мне, сама еле сдерживаясь. – Наказывать? Я тоже ни в чем не признавалась в детстве, но эта, кажется, меня переплюнет.

- Предлагаю её простить, ы-ы-ы… - утирая слёзы, предложил я. – За доставленное удовольствие и артистизм. Ы-ы-ы… Давненько я такого спектакля не видел. Ы-ы-ы… Театр рыдает по ней.

На том и порешили. Мама у нас тоже не каменная, и угол остался свободным.

И не зря. Старшенький потом признался, что это он расправился с медведями. Он у нас тоже сладкое любит. И главное, никогда не врет. Ну, почти.