КАТИН ДОМ
КАТИН ДОМ

Кату я принесла за пазухой в дождливый осенний день. Классическая ситуация: дождь, слякоть, грустная девочка двенадцати лет одной рукой держит школьный портфель, другой – придерживает на груди котенка. Встретились два одиночества, хоть трактат по детской психологии пиши.

Но дело было не в одиночестве, а в том, что Кату мне предложила Вера. Моя школьная подруга и соседка по парте Вера долгие годы, сама того не желая, будила во мне одно из самых темных человеческих чувств – зависть. Мне хотелось иметь такие же банты в тугой косе-бубличком, на перемене вынимать из портфеля такое же красивое теплое яблоко,  и складывать аккуратно заточенные карандаши в такой же модерновый пенал с прозрачной крышкой. Но главное, мне хотелось иметь такую же семью, как у Веры – папа, мама и бабушка. И кошка. Все они жили в двухкомнатной хрущевке со смежными комнатами, а бабушка спала на раскладушке на кухне, что вряд ли могло быть предметом зависти, но тогда я этого не понимала. Для меня семья, дом, отношения в семье Веры были идеальными. И совсем не такими, как у меня.

Верин папа был строгий, но очень сдержанный человек, единственной страстью которого было коллекционирование книг. Да, тогда, в восьмидесятые книги коллекционировали. Сначала их надо было достать – купить за большие деньги на черном рынке или выменять на макулатуру и ветошь, отстояв рано утром очередь к специальной машине, где за вторсырье давали купоны. Потом с этим купоном надо было идти в магазин и там, в специальном отделе, наконец, купить книгу за ее настоящую, типографским способом отпечатанную на задней обложке, цену. И только потом книгу можно было коллекционировать – ставить на полку за стеклом, рядом с сервантом хрусталя – еще одного признака достатка. Книг у Веры дома была целая стенка. И детские Незнайка с продолжениями, и  подростковый капитан Блад, и взрослый, с томными сценами в «Докторе Паскале» Эмиль Золя. психиатрия СербскогоА у меня дома были только книги по медицине, преимущественно по психиатрии и хранились они не в красивых высоких шкафах до потолка, а на чердаке, возле пыльного сена. Папа мой был человек худощавый и конфликтный, работал психиатром на выездной бригаде скорой помощи. Последний факт я обычно опускала, говорила уклончиво – врач. Бабушка у Веры была интеллигентная, красила перманентные кудри хной, губы – алой помадой, а говорила сложноподчиненными предложениями. Свою жизнь в хрущевке она посвятила внучке. Поэтому у Веры всегда были чистые нарукавники, кружевные банты и гладкая, туго заплетенная коса. Меня же стригли коротко, потому что волосы были жидкие, нарукавники я меняла раз в десять дней, когда становилось видно серую полосу на оборотной стороне, а пришивала их криво, крупными стежками и ниткой  цвета, какая попадется. Бабуля моя была женщиной простой, прятала седой кукиш из волос под ситцевым платочком и повязывала козьим шарфом радикулитную поясницу. А еще у Веры была мама. У меня мамы не было. К тому времени прошло уже больше года, как она умерла.

Правда я жила в большом частном доме, а не в малогабаритной квартире, но тогда этот факт казался мне еще одной причиной для огорчения. Дом с огородом, где залихвацки цвела высокая картоха пополам с бурьяном, до туалета вела разбитая бетонная дорожка, а 12 вишен у забора роняли подсохшие плоды в теплые дождевые лужи – все это казалось мне некрасивым и неинтересным по сравнению с настоящей двухкомнатной квартирой за обитой дерматином дверью, где был и крошечный балкон, и красная дорожка в прихожей, и даже белый унитаз в комнате с современным названием «санузел».

И, конечно, кошка. Грациозная гордая сиамская кошка Сари. Она сидела на подоконнике за тонкой тюлевой занавеской и делала вид, что дремлет. Тонкие черточки – закрытые глаза, хвост аккуратным кольцом вокруг тела – она сидела так всегда, то ли спала, то ли нет – не понятно. Я Сари побаивалась, мне почему-то казалось, что она на меня прыгнет. Вообще-то у нас тоже была кошка. Но я все время об этом забывала. Нельзя же, в самом деле, на полном серьезе считать личной кошкой невзрачную серую животину, старую, безмолвную, да еще и по кличке Мурка.

- У нас в подъезде кошка вывела котят, - сказала однажды Вера. – Представляешь, дворничиха сказала, что их утопит.

Я не удивилась. Топить новорожденных котят было делом обычным, а то расплодятся – не пройдешь.

- Так жалко их, - вздохнула Вера. – Одна мне особенно нравится, трёхцветная. Кошечка. Я ее Катей назвала.

- Жалко их, - согласилась я.

- Может, возьмешь котеночка? – с надеждой спросила Вера.  – Например, Катю? А?

Я пожала плечами. Может быть… Действительно, отчего не взять. Будет у меня своя личная кошка, как у всех, кто живет в высоких многоэтажных домах.

- Если бы у нас не было Сари, я бы обязательно взяла Катю, - сказала Вера. – А так…

И она опять вздохнула, на этот раз так глубоко и тяжело, что качнулись белые вязанные крючком оборочки на ее школьном воротничке.

После уроков мы пошли смотреть котят. В темном подъезде, под низкой разбитой лестницей в картонной коробке на цветных тряпицах лежала большая полосатая кошка. У нее на животе копошились три котенка – черный, серый и пестрый. Завидев Верочку, кошка громко замурлыкала и сощурила глаза. Вера села на корточки, протянула руку, отцепила пестрого котенка от матери и посадила себе на пальто. Котенок запищал, запуская тоненькие коготки в клетчатый драп, и уткнулся носом Вере в пуговицу.

- Катя, - представила котенка Верочка и улыбнулась. – Смотри, какая красивая.

Когда Вера улыбалась, было хорошо видно, что у нее верхние зубки, ровные и крупные, слишком сильно выдавались вперед. Тогда я еще не знала, что такой прикус – это не очень хорошо, тогда все в Верочке казалось мне прекрасным и достойным подражания и зависти. Помню, я пыталась писать как она – наклоняя буквы в другую сторону, и сидеть за партой как она – чуть боком, а иногда даже разговаривать как она - нарочно выпячивать верхнюю челюсть вперед, как у мультяшных кроликов .

- Возьму, - решительно сказала я  и протянула руки к котенку.

Катя пищала, растопырив лапки, но я расстегнула две верхние пуговицы пальто, и затолкала котенка себе за пазуху.

Так Катя появилась в нашем доме.

- Ты бы ее как-то по-другому назвала, - сказала отец, сложив газету «За рубежом». – а то ведь нашу соседку Катей зовут, нехорошо. Выйдешь на улицу кошку звать, а соседка будет оборачиваться.

Я посмотрела в окно. Там, через дорогу, за забором наша соседка Катя, толстая неприветливая девушка лет тридцати пяти прорывала поздние саженцы. Фигурный зад Кати в батистовом халате с алыми маками, призывно глядел на щирое украинское солнце.

- Назову Ката, - сказала я.

Папа хмыкнул, но ничего не сказал – развернул журнал «Новое время» и углубился в статью о политической ситуации в Камбодже. Там с народными повстанцами случилась какая-то неприятность.

Я поставила блюдце у раковины и налила в него молока. Котенок понюхал молоко, чихнул, потряс головой, еще раз понюхал и начал пить. Я погладила Кату по спинке, она выгнулась, и громко замурлыкала, как умеют мурлыкать только котята – громко и не отрываясь от молока.

И Ката прижилась. Она оказалась резвым игривым котенком, носилась за тряпичными бантиками на резинке, с разгону забегала по ковру на стену, караулила меня за дверью и нападала на ноги. Пока она была маленькой, жила в доме. Гулять я выводила ее во двор на бинте. Поводков и ошейников для кошек тогда не было, да и сама идея выгуливать кошку на поводке показалась бы странной и смешной. Я размотала узкий аптекарский бинт и привязала один конец Кате на шею, а второй - к яблоньке, которую отец недавно посадил в конце огорода. Получилось комично – Ката пятилась от яблони пока бинт не натягивался, и потом замирала, недобро урча. Так и «гуляла», не шевелясь.

Соседи смеялись, особенно тетя Катя.

К следующей весне Ката подросла и превратилась в мелкую шкодливую кошку. С одной стороны усы у нее были черные, а с другой – светло-серые и с этой другой их практически не  было видно, отчего морда Каты казалась еще хитрее и шкодливее, чем была на самом деле. Ката таскала еду со стола, за что была серьезно бита отцом, но все равно продолжала свое дурное дело. Если на нашем столе не обнаруживалась еда, а такое случалось частенько, Ката шла к соседям. Первой - к тете Кате. Однажды Ката стащила у нее из раковины кусок настоящего сырого мяса с косточкой, которое в раковине размораживалось и на которое в пору тотального дефицита у тети Кати были большие планы. Например, обрезать само мясо и перекрутить его на скромные котлеты, а из кости сварить борщ. Или суп с сытными галушками. Пару раз тетя Катя ловила Кату на месте преступления и один раз даже удачно запустила в нее тапком, тяжелым от прилипшей огородной земли. Однако даже после этого Ката не образумилась. Более того, она продолжила свое моральное падение иным образом.

В марте Ката стала блудить. Я и подумать не могла, что в нас в округе такое количество озабоченных котов. Они собирались группами или приходили по одиночке, садились на некотором расстоянии от Каты и завывали. Потом начинали драться, короткими яростными сцепками, потом поджимали хвосты, разбегались чуть и снова начинали завывать. Ката, казалось, не обращала внимания на настойчивых ухажёров. Она или дремала на солнышке, время от времени потягиваясь, или тщательно вылизывалась, грациозно вытянув заднюю лапу.

Потом коты исчезали, и Ката начинала толстеть животом. А потом появлялись котята. В первый раз я обнаружила их в раскладном диване, внизу, где хранились гостевые подушки. Котята уже были большие, с открытыми глазками, пушистые и игривые. Их было трое. Дед немедленно предложил найденышей утопить, папа отказался.

- Не могу, - коротко объяснил деду.

- А не надо, - сказал дед. – Я сам.

Дед мой был не робкого десятка, охотился на лисиц, собственноручно снимал шкурки с кроликов, да что там – войну прошел. А тут какие-то котята, смешно, честное слово.

- Нет, - сказал отец. – Раньше надо было, пока слепые.

Дед пожал плечами, он искренне не понял причины отказа.

Котята подросли, двоих мне удалось пристроить, третий – большой рыжий кот, остался у нас. Имени у него не было, нраву оказался строптивого. У нас он почти не жил, все время где-то пропадал, обедать, впрочем, приходил исправно. Ката все носила дефицитные продукты от соседей, а когда не удавалось ничем разжиться, давила крыс – больших, размером почти с себя, серых с голыми розовыми хвостами. Давила и приносила во двор, а рыжий их иногда ел, если больше нечего было.

Во время следующей кошачьей весны он присоединился к когорте ухажёров матери. И, кажется, не без успеха, что я наблюдала с некоторым замешательством, по-детски пугаясь дикой догадки – он же … с родной матерью…

Следующих котят я нашла в глубине платяного шкафа. Они спали, свернувшись лысыми клубочками в норковой шапке моей сестры. В шкафу отчаянно воняло кошатиной, а на постельном белье, что лежало тут же, хорошо были видны пятна крови. Котята были еще слепыми.

Я принесла коробку от сестриных сапог, устелила ее стерильной ватой и переложила туда котят. Их было опять трое – два кота и одна кошка, маленькие, жалкие, некрасивые. Пока перекладывала, котята пищали и тыкались носами в руку. И потом еще какое-то время беспомощно ползали по коробке и опять пищали. Я отнесла коробку в сарай, поставила возле дедового станка со столярными инструментами. Дед уехал в село, можно было не бояться.

Когда я вернулась в сарай после обеда, котят в коробке уже не было. Наверное, Ката перенесла их в укромное место. Куда – я так и не смогла узнать, все попытки следить за ней и обнаружить тайное место, не увенчались успехом. Потом о котятах я забыла. Зачиталась. Летом я много читала. Читала практически все, что попадалось под руку, от сборника грузинских народных сказок, переживая до слез, когда замуровали красавца Амирана, до дневников Маркеса, которые печатались в сокращении в газете. Я читала в саду, лежа на раскладушке между абрикосой и кустами смородины, и вставала только для того, чтобы переставить вилы со шлангом. Эта смешная конструкция – шланг, привязанный к вилам, воткнутым в землю, предназначалась для тяжелой поливки огорода в жаркую летнюю пору. Время от времени вилы надо было переставлять, чтоб грядки поливались равномерно, а не залили напрочь, к примеру, огурцы, которые от лишней воды, как бабуля утверждала, могут горчить.

В то лето я прочитала «Вечера на хуторе близ Диканьки». Читала, так получилось, ближе к ночи, у себя в комнате. А ночь была теплая, тихая, звездная. Окно в сад было открыто, трещали какие-то ночные жуки, темнела за тюлевой занавеской молодая груша. В комнате горела только настольная лампа, ее гигантская тень исчертила углами противоположную стену. Закутавшись в тонкое одеяло, я сидела на кровати, и читала о том, как в темную ночь стуча железными когтями пришла к парубку ведьма, обернувшаяся кошкой, пришла и стала парня душить, а он…  Стоит ли говорить, что именно в этот момент на подоконник с груши прыгнула Ката, а я закричала и вскочила так, что уронила лампу и напугала несчастную кошку. А ведь она всего-то пришла спать. Мы с Катой часто спали вместе, она на одеяле – а я под. Под одеялом Ката спать не любила, мне так и не удалось ее к этому приучить.

А утром, когда отец ушел на дежурство, я полезла на чердак. Я частенько туда лазила – почитать, помечтать, попридумывать истории, просто посидеть и послушать тишину – горячую от раскаленной крыши. Чердак был местом волшебным, удивительным.

Летом там стоял удушливый пыльный жар, но это не мешало мне сидеть там часами и смотреть старые номера «Науки и жизни» и читать «с любого места» убористые тексты из «Роман-газеты и научно популярными статьями об ацтеках, инопланетянах и библии.


Сидела я неизменно перед копией сказочного полотна Васнецова, и часто невольно рассматривала его. Картину эту, не оригинал, разумеется, а копию, сделанную красками, привез из села в Днепропетровск мой дед. Переезжали они с бабушкой спешно, потому что она заболела, и нужно было ложиться «в городе» на операцию. Привезли добро, нажитое за долгие годы – тяжелый сервант ручной, лично дедовой работы, набор блестящих рыбок-рюмок со старшей рыбкой-кувшином (загадочного предназначения гарнитур, что из 

него пить – не понятно), копию картины Васнецова. Картину почему-то не повесили, а может она и висела какое-то время во времянке, где жили старики, но я этого не помню. Потом бабушка умерла, а дед, как ветеран войны и инвалид первой группы, получил квартиру и с времянки съехал. Шкаф забрал, рыбок-рюмок тоже, а вот картину почему-то оставил. Она перекочевала на чердак, где так и простояла много лет, в углу, в окружении башен из старых журналов, прислоненная к внутренней стороне крыши.

Темные краски, мрачный, словно плюшевый лес. Поросшие пушистым мхом стволы деревьев, валежник, бурелом, - видно, что человеку не пройти, не пробраться. 

иван царевич на сером волке

Как удается проскочить волку, а он именно, что скачет, бежит легко, даже передние лапы замерли почти «стрелочками», - не понятно. Язык волка высунут, глазки маленькие, не дикие. Ручной какой-то, и даже квелый.

На Иване дурацкая шапка, рукавицы тяжелые, зимние, с татарской вышивкой. У самого нос крючком, глаза – колючие, черные - ничего общего с былинными русыми красавцами. Но главное, что мне не нравилось, помнится, так это то, что Иван-Царевич больше походил на женщину, чем на мужчину, отчего похищение выглядело как-то так... странно. Похищенная же принцесса тоже вызывала недоверие. Квелая, как и волк, безвольная, глаза застывшие – сама покорность. Но, меж тем, покорна не тайной радостью сладостного подчинения воле победителя, а покорностью жертвы, никогда воли своей не имевшей и иного пути для судьбы не представлявшей. На голове у русской красавицы подозрительная тюбетейка, волосы растрепаны, расплетенная коса по фактуре больше напоминает свалявшуюся шерсть волка, только длиннее. Ясно было, что царевича она не любит, сам царевич малодушен - боязливо всматривается с темноту леса, а на волка надежды в плане защиты немного, уж больно ручной. Короче говоря, мне было совершенно ясно, что это предприятие не может закончиться ничем хорошим.

В тот день злополучный день, я обнаружила на чердаке второй том акушерства и гинекологии, где подробно описывалось, как принимать роды при тазовом прилежании плода. Это увлекательное чтиво завладело мной часа на три. Иллюстрации – половина рисунки, половина фотографии пугали, но было интересно. Наконец, я закрыла книгу, и встала было, уйти. Но… что-то черное мохнатое виднелось в углу, в сене, чуть правее Васнецова. Я подошла ближе, наклонилась, потом присела, пригляделась. Потом протянула руку и коснулась пушистых комочков. Так и есть. Котята! Теплые, почти горячие котята. Я попыталась взять одного… полосатого… и вдруг… он весь рассыпался у меня в руках… шерсть разлетелась словно пух, а внутри ничего… Я вскрикнула, вскочила, бросилась к лестнице и быстро полезла вниз, во двор, на волю, прочь из душного пыльного царства тлена.

Кату в тот день я побила. Кошка металась по кухне, пряталась то за плитой, то за холодильником, а я гонялась за ней с веником как полоумная. Маленькие пушистые трупики, лежащие плотно друг к дружке, с закрытыми слепыми глазками преследовали меня как дурное видение, похлеще образов Гоголя, а легкий сухой жар, рассыпавшегося в прах, я чувствовала на ладони так ясно, будто все еще держала его.

Из мелкой шкодливой кошки Ката вмиг превратилась в чудовище. Как она могла бросить своих детей? Ни одна мать, будь то человек или зверушка, не имеет на это право. Даже смерть – не оправдание. Нет у матери права умирать, пока дети – дети, а не взрослые. А эта…

Ката забилась под низкую чугунную ванну, уперлась острым мелким задом в угол с канализационной трубой и шипела. Новый пушистый веник из желтых пахучих прутиков, только вчера купленный сестрой на базаре, под ванну не лез – прутики ломались и некрасиво топорщились. Стало ясно, что за веник мне попадет.

С того дня наши отношения с Катой испортились. Нет, характер ее не изменился, экзекуция никак не повлияла на ее видение жизни. Она также таскала продукты со стола, и даже стала еще хитрее. Бывало, зайдет в дом, замрет на пороге кухни, прислушается, подёргивая кончиком хвоста, и мяукнет коротко и громко. Словно спрашивает: «Есть в доме кто?» Если я молчу, мяукнет еще раз, и если опять не отзовусь, то сразу – прыг на стол и давай рыскать. А если крикну из комнаты «Ката, вон пойди!», то она и уходит прочь, обратно во двор.

Все так же исправно, два раза в год, Ката приносила котят. Новых, слепых, живых. Каких-то мне удавалось пристроить, какие-то оставались, жили во дворе, потом исчезали – то ли находили себе другой дом, то ли просто подавались в бега.

Когда мне исполнилось 15 лет, я поругалась с отцом и ушла жить к бабушке, а еще через два года – уехала учиться в Москву. Почтит сразу после этого, отец продал наш большой дом и купил поменьше – тут же, на поселке. Новый дом и размером и планировкой был очень похож на малогабаритную двухкомнатную квартиру. Кату отец перевез вместе с нехитрым скарбом – кое-какой мебелью, посудой, личными вещами и профессиональной литературой – книгами по психиатрии. Старая своенравная кошка вошла в дом, остановилась в коридоре, повела носом, а потом недовольно фыркнула и вышла. В тот же день она вернулась в старый дом, где уже заселялись новые хозяева. Отец пошел ее забирать.

- Та пусть живет, - сказал тот хозяин. – Кошка справная, крыс давит. Не обидим.

- Шкодливая, - заметил отец.

- Та, пускай, - улыбнулся собеседник. – Шкодливая, то не плохая. Плохих кошек не бывает.

- Привык я к ней, - объяснил отец. – Дочка котенком за пазухой принесла.

И он забрал Кату. Той же ночью кошка снова сбежала.

Второй раз отец долго искал ее в саду, звал, пока не увидел во дворе у соседки. Ката сидела на лавке и смотрела, как он ее ищет. В тот раз она опять вернулась, и больше отец за ней не ходил. Говорят, кошки привыкают к дому, а не к людям, а ее дом был там, где и мой – на поселке Перемога, в самом конце улицы, где вишни у калитки, где пыльный чердак с картиной Васнецова и раскладушка под абрикосой в летний погожий день. Ката могла туда вернуться, а я уже нет.

Из старого дома я взяла с собой единственную художественную книжку – старый неизвестно откуда взявшийся в нашем царстве медицинской литературы, сборник сказок Андерсена. Книжка была большая, сказки страшные. И еще там были иллюстрации – большие и красивые. Там Элизу везли на костер, а она вязала из крапивы ядовито-зеленые одежды для братьев, которых злая мачеха превратила в диких лебедей. А лебеди кружили над смертной телегой, большие, красивые, каждый с маленькой золотой короной на голове. А на другой странице оживали пышнотелые тюльпаны, превратившись в чопорных дам, танцевали на балу с тонкими субтильными кавалерами-колокольчиками, пока крепко спала в своей колыбельке маленькая Ида в кружевном чепце.

 Рассказ был опубликован в сборнике " Плохие кошки".
Составитель Марта Кетро
.АСТ, 2012. 


Разместить в ЖЖ ДАть свою заметку
Рецепты Еда и кухня Авторство и книги
АРИСТОКРАТ НА ЗАВТРАК. ЯЙЦО БЕНЕДИКТ
Блюдо с несколько чопорным названием «Яйцо Бенедикт» - на самом деле очень простое, практически бутерброд, но приготовить его – все... Читать >>
ЧТО ЗА РЫБКА НА СТОЛЕ?
«Возьмите филе белой рыбы...» Интересно, что имеютввиду авторы этого восхитительного рецепта? Ведь с этой рыбой вечно какая-нибудь путани... Читать >>
ДЕВОЧКИ ТОЖЕ ЛЮДИ
Рецензия на книгу Ирины Пивоваровой "О чём думает моя голова. Рассказы Люси Лисицыной, ученицы третьего класса", Детская литература, 2011... Читать >>
Самиздат Ностальгия Драматургия
ПОЧЕМУ ТАК МАЛО ПРИНЦЕСС В МИРЕ
Летом мы всегда ездим на дачу, особенно когда жарко и можно купаться в речке. Мне очень нравится дача, там интересно жить. Папа тоже считает, что на ... Читать >>
"ЕДУ Я НА РОДИНУ..." Пункт второй. Остановка "Ностальгия"
Мы с малышом шли к мачехе.От проспекта Гагарина – вниз по Лизы Чайкиной, на Перемогу.Я знаю, что иногда этот поселок называют Победой, но это н... Читать >>
НОВЫЙ ГОД У СВАНТЕСОВ ИЛИ ФРОКЕН БОК - ЗВЕЗДА ПРАЗДНИЧНОГО ШОУ
Пьеса для детского новогоднего спектакля по мотивам сказки "Малыш и Карлсон"... Читать >>
Театр Рецепты Рецепты
Шекспира был вовсе не Шекспир
Отдохните немного от работы, почитайте-ка мои рассуждения, почему автором пьес Шекспира был вовсе не Шекспир.... Читать >>
Суп-пюре из кабачка с лососем

Ингредиенты:
1. 3 средних кабачка.
2. 2 небольшие луковицы.
3. Сливки 15% - 100 мл.
4. Слабосольная красная р... Читать >>

УХА ДЛЯ ВЕСЕЛОЙ КОМПАНИИ
Ингредиенты:1. Рыба2. Овощи3. Водка4. ПоленоСпособ приготовления: Про рыбу.Берем любую любимую рыбу, в любом случае ее потрошим, очищаем от чешуи, из... Читать >>
Кино Дошкольники Младшие школьники
ВЕЧНАЯ ЛЮБОВЬ МИНИКИ ВИТТИ
Даже если бы Моника заткнула уши, она бы все равно поняла, о чем шепчутся эти две нарумяненные до неприличия студентки академии драматического искусс... Читать >>
Говорят дети (Андрей 4.5), а взрослые им отвечают
Откуда берется какао Ребенок сосредоточенно смотрит на пакетик из-под шоколадного коктейля Несквик. Бочки у пакета впалые, из головы торчит обгрызенн... Читать >>
Говорят дети (Андрей, 7 лет), а взрослые записывают
Говорит мне: -Мама, я тебе звонил, а ты не отвечала... - Я была в магазине, не слышала. - Меня раздражает, что когда я тебе звоню, а мне так говорят ... Читать >>
Обновления заметок
Елена  Смирягина
Елена Смирягина
Cборники заметок
Комментировать
Автору ДА 937
Авторская колонка
ДОБРЫЙ ДЕНЬ 23.09.14 ЕЩЕ ТРИ КНИГИ ИЗ ДЕСЯТИ, КОТОРЫЕ ПОТРЯСЛИ МОЙ МИР
Итак, продолжим список. Еще три книги, которые оказали влияние на формирование моего мира. 4. Вечера на хуторе близ Диканьки, Николай Гоголь. Гоголь... Читать >>
Самиздат
ПРО РАКОВ, ЗАПИНОЧКИ И ВРЕДНУЮ КАТЮШУ
Я решил записывать всё, что со мной происходит. Для потомков. Потомки – это те, кто будут жить потом. А предки – это первобытные люди и ... Читать >>
Драматургия
НОВОГОДНЯЯ РЕПКА
Сказка о том, как посадил дед репку. К новому году. ... Читать >>
Авторская колонка
ДОБРОЕ УТРО ОТ 20.10.16: ПОЙМАТЬ ЯПОНСКОГО РЕБЕНКА №4
Наша автобусная остановка для младшей школы – это человек двенадцать, если полный состав. Самые шумные – четверо японских детишек. Точнее... Читать >>
Проза
ПОГОДА НЕ БЛАГОПРИЯТСТВОВАЛА ЛЮБВИ
Будильник-пищалка настойчиво взывал к совести, но горячая мягкая подушка с наволочкой в лебедях не отпускала. Помнится, Варька возмущалась, что после... Читать >>