«Дорогая мисс Елена, вы обещали прийти ко мне в студию, но вот уже несколько дней я не слышу от Вас ни слова, это подсказывает мне, что вы пошли к кому-то другому… Когда же вы придете? Приходите обязательно, приносите свои акварели, мы сможем поработать над ними, - скажите только день и час» - такими письмами классик американской реалистической живописи  Уинслоу Хомер забросал Елену Ди Кей, сестру своего друга. «Моя работа этой зимой может быть очень хороша или очень плоха. Все зависит от того, будите ли вы приходить ко мне в студию раз в месяц»…  «Мисс Елена, если Вы хотите посмотреть большой холст, и придете в понедельник или вторник, у меня появится шанс увидеть Вас! Я могу отправить пару ваших работ в Harpers, они всегда рады получить что-то свеженькое…» И все в таком духе…

Нет, он  не любил учеников, не содержал школу рисования, не оставил после себя плеяду юных восторженных последователей. Страстное желание преподать уроки мастерства в уединенной студии убежденный холостяк, которого одно время даже считали гомосексуалистом, Уинслоу Хомер испытывал только к Елене Ди Кей.

Говорят, роковые женщины в 95% случаев – высокие статные брюнетки, а подавляющее большинство мужчин, которым на жизненном пути встретилась роковая женщина – худощавые мизантропы, воспитанные  матерями в строгости и аскетизме. Не знаю, верно ли это, но Елена Ди Кей и Уинслоу Хомер почти идеально подходят под это описание. Она – из богатой благородной семьи, хорошо образована, может позволить себе называться художницей - немного рисует, закончила первый в Америке курс живописи для женщин. Брюнетка. Хотя, на некоторых портретах, скорее шатенка. Он – худой, бледный, мрачноватый господин с длинными усами, всю жизнь подходивший к собственным работам со строжайшим критерием «что сказала бы мамочка». Кстати, мать основоположника американской реалистической живописи, тоже рисовала, это было ее хобби. В свободное же от хобби время она пыталась свести концы с концами, потому как ее муж поддался соблазнам золотой лихорадки и уехал в Калифорнию. А потом – в Европу, где просадил остатки денег, отчего, вернувшись, вынужден был жить на средства взрослых сыновей. Глядя на отца, молодой Хомер накрепко усвоил одно правило – искусство искусством, а работа должна быть постоянной. А уже будучи знаменитым и обеспеченным, он, тем не менее, продолжал сотрудничать с журналами в качестве иллюстратора.

Уинслоу Хомер рисовал море, пейзажи, суровых жен рыбаков, военные жанровые картины, лето, безрогого оленя по круп в реке, деревенских детей, лисицу на снегу и гигантских рыб, выпрыгивающих из воды. Лучше всего у него получались акварели – яркие, солнечные, живые. Картины маслом были более выдержанны и традиционны.

И  все-таки он нарисовал ее, свою Елену. И не один раз, простите за двусмысленность. Самый известный портрет роковой Елены – тот, где она в черном платье, на маленьком диванчике или большем кресле – это уж кто как видит, сидит, устремив взор в книгу, а на полу, голом полу мрачноватой аскетичной комнаты – маленькая увядшая роза. «Устремив взор в книгу» - это из описания картины, а как по мне, так немолодая грузноватая женщина уснула, не осилив первую страницу. Кто как видит, опять же.

Эту картину Хомер подарил объекту своей страсти в день свадьбы. Елена вышла замуж за поэта и редактора Ричарда Гильдера, прожила долгую благополучную жизнь и воспитала троих детей.  

А как же Уинслоу?

Его считали женоненавистником, потом гомосексуалистом, потом ходили слухи, что у него некоторые проблемы со здоровьем интимного характера. Одно время поговаривали, что у метра немного не так с головой. Иначе, с чего бы это, после возвращения из Европы (он уехал в Англию через несколько лет после замужества Елены) ему вздумалось писать только темными красками. «А вы видели его «Линию жизни»? Это безжизненно обмякшее тело женщины в руках спасателя, она вам никого не напоминает?» Тема насилия, женской беспомощности, мрачные тревожные тона.

Последние годы Хомер жил в штате Мен, в пригороде, южнее Портленда. Его маленькая студия стояла в 400-стах футах от берега океана, и даже в спокойную погоду трудно было уснуть от шума прибоя. Впрочем, метр не любил спокойную погоду. Говорят, он гулял в шторм, когда метровые волны разбивались об острые камни, выбрасывая взбитую пену на берег, а лунные отблески, с трудом пробиваясь сквозь темные тучи, терялись в густой воде.  Его плащ развивался на ветру, длинные мокрые усы липли к щекам, а в каждой вспышке молнии поблескивала любимая полированная трость. Соседи побаивались его, гостей он не принимал, а на воротах постоянно висела табличка для репортеров «Мистера Хомера нет дома!». И еще – «Змеи! Мыши!»

Каждый вечер, вернувшись с прогулки затемно, он садился на веранде в плетеное кресло, вытягивал ноги на тумбочку, и так сидел еще час, а может быть и больше, умиротворенно глядя в темную даль  океана. И чем дольше он смотрел, тем больше ему казалось, что темные краски ночи превращаются в яркие и радостные, что вместо черного дрожащего кустарника он видит переливающийся золотой лес под Нью-Йорком, а на горизонте грозовые облака собираются в силуэт женщины, уже почти забытый, но такой милый и родной – силуэт женщины, которую он любил всю жизнь.

Такой вот чудак был великий американский художник Уинслоу Хомер.