Гришка встретил меня в коридоре радостный и сопливый. Задрал на голову байковую рубаху с головастым зайчиком:
– Мама, мама, смотри! Я – человек-паук! Я на животике паутинку нарисовал!
Действительно, на бледном пузе, вокруг пупка, неровные круги с линиями-лучиками. – Эскиз отдаленно напоминает контуры паутины.
– Красота какая, мыться еще неделю не будем… – восхитилась я, снимая ботинки.
Малыш попытался было повторить паутинный орнамент на щеке, но в это время появилась в двери свекровь:
– Что ж ты делаешь?
– Я буду человек-паук! – сообщил Гришка, продолжая чертить кривые линии на щечках.
– Маша, ты-то куда смотришь? Нельзя! – рассердилась свекровь. – Больно будет, прыщи появятся.
– Перестаньте говорить чушь и пугать ребенка, – возмутилась я.
– Это же химия! – взвилась свекровь. – Будет потом как у этого… Как его… у того политика, у которого все лицо больное.
«А может, она права?» – подумала я, убирая шнурки во чрево ботинок. – Может, тот политик рисовал себе шариковой ручкой паутину на лице, кто знает? Кто свечку держал? И вот результат. А теперь медицинские светила разных стран теряются в догадках. Им бы к моей свекрови за советом, она бы всех научила, как жить и что делать».

Между тем Гришка продолжал хвастаться достижениями прошедшего дня:
– Мама, а я говорил грубые слова…
– Фу, как нехорошо! И что же это были за слова?
– Грязная жопа… Это Дима в садике так говорит.
– Да, – опять встряла свекровь, – действительно, Гриша употреблял плохие слова. Но мы с ним все обсудили. Я ему сказала, что если будет так выражаться, то с ним никто не станет дружить и игрушки все заберут. И в темной комнате запрут. Или в клетку посадят.
Гм… И это за невинную «грязную жопу»? Что же тогда будет с теми, кто использует в речи мат? Нет, я все-таки ничего не понимаю в воспитании, мне кажется, что за «грязную жопу» сажать в клетку непедагогично. Хотя, с другой стороны, свекрови видней. У нее большой опыт работы учителем, она заслуженный педагог Москвы.
– Маша, – строго продолжала свекровь, переполненная чувством собственной значимости (еще бы, она сегодня целый вечер сидела с ребенком, потому что наши няни опять пересдают свои двойки). – Гриша ничего не ест, пьет только «Буратино»!
– Как «Буратино»?! Отобрали бы и спрятали!
– Я не смогла отобрать, он не отдал.
Понятно. Она в свои шестьдесят не смогла отнять у четырехлетнего ребенка пластиковую бутылку лимонада.
– И еще, Маша, он не хочет убирать свою постель.
– Дайте ему по жопе!
– Он говорит, пусть будет как мамина и папина.
Так, в мой огород покатился большой тяжелый булыжник. Я постель по утрам застилаю с одной целью – чтоб пылищу, что поселилась под кроватью, днем никто не беспокоил. А то как ошкерятся пыльные клубочки и превратятся в лупоглазых зубастиков из одноименного фильма ужасов, как выскочат на волю и начнут громить квартиру – вот и застилаю. А сегодня забыла.

Зазвонил телефон.
– Маша? – Антон говорил быстро и сбивчиво. – Я сегодня задержусь.
– Опять? Как вчера?
– Нет, сегодня больше.
– Ты взял на себя работу всего отдела?
– Нет. Понимаешь, у коллеги день рождения. Мы тут зашли в ресторанчик…
– И когда ты будешь?
– Я пока не знаю, но, похоже, очень поздно.
– Вы опять в «Пескаре»?
– Не совсем. Рядом с ним… Ну, ладно, пока.
Короткие гадкие гудки.
Гришка подбежал к дивану, наклонился к подлокотнику, прижался к нему носом и – вжик! – вытер сопли об аляповатую обивку.
– Гриша!!!!
– Мама, у меня же насморк!
И все объяснение. Весь в отца. Где были мои глаза?

Началась вторая серия художественного фильма «Унесенные ветром». В телевизоре зарыдала Скарлетт, Эшли произнес монолог о своих страданиях.
Гришка смотрел и слушал внимательно:
– Мама, а что он говорит?
– Он говорит, что не знает, что делать.
– Почему?
– Скарлетт хочет, чтобы он на ней женился. Но у него уже есть жена. И он не представляет, что делать с двумя женщинами.
Ребенок ответил не задумываясь:
– Одну бросить, вторую полюбить!
– Да? Не все так просто, малыш…
– Не, мама. Это просто. Очень просто!
Действительно, как я раньше не поняла. Ведь все очень просто – одну бросить, другую полюбить. Или наоборот. Другую полюбить и тогда первую бросить. Так думает сын Антона, моего мужа.

Закапала Гришке в нос масло туи, забрызгала туда же «Антинасморк», запихала в рот шарики аскорбинки и залила все это горячим молоком с маслом и медом. Гришка возмущался как мог, но я была неумолима. Сын за отца ответит!
На ночь повесила к малышачьей лампе пластмассовую капсулу от киндер-сюрприза с дырками, заполненную резаным чесноком. Пару недель назад я изучила сайт про фитотерапию, и такое нехитрое средство настоятельно рекомендовалось от насморка и кашля. Через пять минут спальня наполнилась ядовитым чесночным запахом. Если и жил в платяном шкафу какой-нибудь безобидный вампир, то в эту ночь точно помер.
– Мама, что-то нюхается… – пропищал Гришка, завернутый куколкой в одеяло.
– Это хорошо, что «нюхается», значит, нос все-таки пробило.
– Мама, у меня и кашель…
– Да, я слышу… Очень плохо…
– Это меня папа заразил? Он вчера кашлял, я слышал.
– Может быть, и папа. В любом случае, кашель – это очень плохо.
– А тебя папа заразил?
– Нет, слава Богу.
– Это потому что он ко мне пристает. Целоваться лезет… А к тебе не пристает.
Устами младенца… Интересное наблюдение.
Гришка, пропотев, быстро уснул. Времени – одиннадцать. Антон не возвращался…

Свекровь мирно похрапывала за стеной, Гришка легко дышал свободным от козявок носом в густом чесночном воздухе спальни. Я тихонько оделась, пересчитала деньги в кошельке, освободила от зарядки мобильник и, свернув на всякий случай отвлекающую кишку из одеяла на своей кровати, вышла в коридор.
В полумраке кривошеей лампы из зеркала на меня взглянула безумными глазами тетка средних лет. Время летит непростительно быстро. Где мои чудные длинные волосы, где мои веселые беззаботные глаза, где тощие коленки и длинные ярко-красные ногти? Волосы, впрочем, я сама отрезала. Во всем сама виновата. Хотя если прислушиваться к мнению практикующих психологов, то дело не во мне, ибо я – непогрешимая звезда. Надо, ой как надо рубить пятиголовую гидру. Вот сейчас доеду до ресторана и оттаскаю гидру за патлы. И прямо по полу, прямо по полу мерзкую сволочь. Дайте мне только за волосенки ее подержаться…

Я не стала ждать автобуса. На мою несмело поднятую руку немедленно остановился обглоданный жизнью жигуленок, и из его темного нутра послышался голос с характерным акцентом:
– Дэвушка, тэбэ куда?
– В центр, ресторан «Премудрый пескарь», я покажу дорогу, – решительно сказала я и села на переднее пассажирское сидение.
– С вэтерком или как? – поинтересовался немолодой водитель в блестящих трениках и офисной рубашке в тонкую полоску.
– Лучше без ветерка. – Я попыталась нащупать железный язык ремня безопасности.
– Ай, дэвушка, – обиделся водитель, – зачем сэрдишься? Не надо привязываться, поедем как скажешь.
– Привычка, – миролюбиво объяснила я. – У меня муж очень быстро водит, я с ним всегда пристегиваюсь.
– Я не муж, – ласково взглянул водитель.
Я предпочла промолчать, и какое-то время мы ехали в тишине. Когда свернули на Садовое, он вежливо осведомился:На работу?
– Поздно уже для работы, – тоном учительницы младших классов ответила я. – Мне… э… по делам надо. Вернее, на встречу. С подругой.
– Подруга молодой? Красивый как пэрсик? – развеселился водила.
– Почти, – уклончиво сказала я. – Она серьезная дама, директор ресторана. К ней на работу я и еду.
– Ресторан – хорошо. Шашлык-машлык, вино, песни… Ресторан – очень хорошо. У меня был ресторан.
– Был? А куда делся? Прогорели?
– Да, прогорели. Конкурент сжег, сабака.
– Ужас какой. Никто не пострадал?
– Пастрадал… Сабака и пастрадал. Я его сильно бил потом.
У меня в кармане похотливо завибрировал телефон.
– Маша? – Антон пытался перекричать гремевшую рядом с ним музыку. – Я, наверное, не приеду.
– Не поняла?
– Я встретил однокурсника. Представляешь, такое совпадение, у него тоже сегодня день рождения. Я его сто лет не видел. Мы выпили, за руль уже не сяду.
– Вызови такси, – прошипела я.
– Маш, ну не злись. Он живет тут рядом, мы скоро к нему пойдем. Посидим. Стариной тряхнем…
– Чем ты тряхнешь?
– Маш, перестань. Помнишь, как ты напилась у Варьки и не пришла ночевать? Я же не устраивал истерик.
– Антон, это было два года назад и один-единственный раз в нашей семейной жизни.
– Так и я не каждый день у друзей ночую. Ладно, не удобно кричать на весь ресторан. А то еще подумают, что у меня с женой плохие отношения.
– Действительно, какой ужас!
Антон отключился. Черноволосый водитель сочувственно посмотрел на меня:
– Гуляит? Ничего, пусть гуляит, пока молодой. Мужчина должен быть джигитом!
– Да какой он джигит, он офисная крыса, – разозлилась я.
– Нельзя, дэвушка, так про джигита говорить. Какой же он крыса, если он ночью в ресторане шашлык кушает?
Машина завернула в переулок и остановилась перед темными окнами «Премудрого пескаря».
– Тут подруга живет? – кивнул водитель на печально мерцающую вывеску.
– Подруга-то? – мрачно переспросила я. – Подруга тут, но мне надо в другой ресторан. Он должен быть где-то рядом…

Мы медленно проехали еще один квартал. На углу призывно засверкал искусственными огнями бар-ресторан «У подружки», донеслись возбуждающие звуки ламбады, и пьяный женский голос завизжал с открытой веранды:
– Антоша!!!
– Кажется, мне сюда. – Притормозите-ка…
Горец бесшумно остановил своего железного коня и взял меня за локоть:
– Дэвушка, хочешь с тобой пойду?
– Зачем? – удивилась я.
– Ты молодой, горячий… Можешь дров наломать.
– Нет, спасибо. Я сама, – расчувствовалась я из-за такого рыцарского поведения незнакомого человека в трениках. – Вы меня лучше здесь подождите. Я только дров наломаю – и обратно. Я вам простой оплачу.
– Деньги – пыль! – отрезал горец. – Если помощь надо – кричи. Вахтанг, кричи, Вахтанг. Поняла?
– Ага, – кивнула я и сжала его шершавую ладонь, – буду кричать.

Бар «У подружки», похоже, был довольно дешевым заведением, несмотря на то, что к нему и прилепили гордое «ресторан». Сквозь кусты распускающейся сирени был виден угол веранды, где веселились полуночные посетители. Ближе всего к моему наблюдательному пункту располагалась компания молодежи. Судя по крикам «сессию – в жопу!», студенты дневного отделения. Чуть дальше спал под столом человек в алом революционном свитере. И, наконец, за третьим столиком, который был виден только наполовину, сидела тощая девка в люрексовой кофте и орала дурным голосом:
– Антоша! Антош-а-а-а-а-а-а!
Я пригляделась. На столе грязная посуда с рваными листьями зеленого салата, которым устилают тарелки для красоты. Полная щедрых окурков пепельница. Волосы девки собраны в пучок и зафиксированы модной заколкой-раковиной, сейчас такие рекламируют по телевизору. Шея тощая, бугристая от позвонков. Гидра… Она…
Интересно, а куда Антон делся? Я вытащила из кармана мобильник и набрала номер мужа. В трубке похабно затрещало, включился автоответчик.
«Я все знаю, ты сволочь» – тихо сказала я в телефон и дала отбой.
Студенты подняли тост за настоящую мужскую дружбу и «чтоб сопромат сдох». Гидра за дальним столиком смачно почесала задницу и снова заголосила:
– Антоша!!!!
Я еще раз набрала номер мужа. На столе у девки зазвонил телефон. Она потянулась к нему тощей лапкой, посмотрела на табло и вдруг, привстав, размахнулась и швырнула мобильник ко мне в кусты сирени. Я встрепенулась и, ломая ветки, бросилась туда, где, утонул в траве дорогостоящий аппарат моего супруга.
– Ребя, там кто-то есть! – начали вскакивать с мест студенты.
Гидра заверещала и метнулась за угол, сверкнув на свету пошлой люрексовой кофтой.
– Держи их! – вдруг закричал один из двоечников по сопромату и сиганул через низкую плетеную ограду веранды. За ним с радостными воплями устремились товарищи. Я ойкнула и, круто сменив направление, побежала к дороге.

Завидев меня, несущуюся, как антилопа, по тротуару, джигит взревел мотором своего скакуна.
Я, с трудом вписавшись в распахнутую дверцу машины, завалилась на заднее сиденье, и автомобиль, сорвавшись с места как в кино, понесся по переулку к Садовому кольцу.
Нам вслед полетели вилки и пара пивных бокалов. Студенты отстали.
– Маладца! Ай, маладца! – восхищенно сказал джигит. – Такие дэвушки у нас в армии служат. Уважаю! Ай, уважаю!

Дома было темно и душно. Свекровь звонко храпела, тихо тикали ходики на кухне. Через открытую форточку в спальне доносились яростные соловьиные трели. Гришка разметался по кровати, свалив на пол одеяло в гномиках.
Я потрогала его лоб. Температуры, кажется, не было.
– Мама, я тебя люблю, – сказал ребенок во сне.
Я села на пол возле детской кроватки и заплакала.