Был человек – и нет человека… Странно все это, непонятно и грустно. И уже привыкаешь, что его нет, привыкаешь быстро и смиренно. Все больше уходит людей, которых помнишь, помнишь хорошо, а, казалось, они будут всегда, потому что по другому и быть не может. А мир продолжает существовать, жить без них, вроде так и надо, вроде и не было никогда…

Шесть дней назад умер брат мужа, наш дядя Коля, летчик, человек большой и крепкий. Шестьдесят четыре – критический возраст для русских мужчин. Что им неймется в эти шестьдесят четыре, что не могут перешагнуть и жить дальше…

Сегодня 13 лет как умер мой отец. Ему тоже было шестьдесят четыре. Отец был худой, резкий в движениях, прямой в высказываниях, ярый и истовый. Последние годы он болел, стал мягче нравом, сентиментальней. Иногда плакал, глядя на наши фотографии, развешенные у него над столом. У него было свое постоянное место у маленького кухонного стола – старый деревянный стул у стены. Он называл его  свои троном. Над столом – вечная географическая карта мира, истрепанная и пожелтевшая, с темными точками от железных кнопок по углам. Над картой фотографии – брата, родителей, сестры, мои. Маленькая фотография двухмесячного Андрюхи, которую делали еще на его первую американскую визу. И еще вокруг карты – записки. Отец всю жизнь, сколько я его помню, писал себе записки: это - сделать (по пунктам, раз, два, три..) , это – мысли, обобщения, а это – разговор с родственниками, живыми и мертвыми, восклицания, вопросы…. Все, что не успел или не имел возможности сказать. Много было обращено ко мне, по большей части – крик души. «Алена, ну хиба ж так можно!» («Ну разве ж так можно» - отец часто говорил и писал на суржике); о чем эта записка, знал только он сам. Записки менялись, перемещались вокруг карты, падали за стол, появлялись новые. Пункты «что сделать» выполнялись редко, все больше так и оставались на клетчатых бумажных листочках.  Он вообще был довольно неорганизованным, насколько я теперь понимаю. Холерик, очень импульсивный и эмоциональный.

В доме на столе всегда стояла его чашка с чаем. Чай – чистый чифир, крепкий до невозможности, многолетняя привычка. Отец лет тридцать проработал на выездной бригаде скорой мед. помощи, работал ночами, и чтобы не хотелось спать пил этот дикой крепости чай.

Отец умер на рассвете, в пять часов. До последней минуты с ним была мачеха, за что я ей очень благодарна. Целых тринадцать лет назад... Уму не постижимо. Я была уверена, что отец будет всегда...

Люди уходят, родные, близкие, без которых, кажется, жизнь твоя остановится, замрет, потеряет смысл, и наступил вечное горе, и мысли будут только об этом, о потере и печалях. А нет… Все так же восходит солнце, ветер шелестит березовыми листочками, и надо поднимать детей  - кого в сад, кого в школу, и готовить завтрак, и ехать за продуктами, и шутить, и улыбаться, и выполнять пункты из своих списков. А боль, и печаль – притупляются, уходят куда-то вглубь, на второй план, но точно и верно остаются там. Надолго. Наверное, навсегда. Так устроен мир, так устроена жизнь, так было, так есть, и так будет, когда уйдем мы.

За сим, доброе утро.

Пусть оно будет добрым, и спокойным, и, может быть, тихим и теплым. И пусть все будут живы. Всегда.