Когда я была маленькой и не выговаривала половину алфавита, я называла ее «Вава». Почему именно так – доподлинно неизвестно. Может быть потому, что в имени Лариса присутствовали пакостные звуки «л» и «р». Логопедический ребенок, что с него взять.

Я назвала ее так довольно долго, даже тогда, когда звуковое богатство алфавита перестало быть непреодолимой преградой для свободного общения. Наверное, лет до восьми-девяти.

У нас никогда не было конфликтов. Вообще никогда. Возможно, дело в разнице в возрасте – она старше на 9 лет и 9 месяцев, а может быть дело в характере Ларисы.

Первые воспоминания о сестре – я смотрю из окна на мощенную камнем дорогу, а она уходит в школу. В белой блузке с вышитым гладью пионерским костром на рукаве, в серой юбке- плиссировке. Волосы гладко зачесаны назад, на затылке собраны в хвост.

В школе она была отличницей. Закончила всего с двумя четверками и хотела стать врачом. После школы провалилась в мединститут, где был безумный конкурс в те времена, и собралась замуж за военного. Очная учеба в институте не вязалась с жизнью жены офицера, и Лариса решила поступать туда, где есть заочная форма обучения и что пригодится в жизни. Мой папа любил повторять, «одна моя дочь будет врачом, а вторая – директором ресторана». Пока сестра поступала в мед, то директором ресторана автоматически приходилось стать мне, что меня в девять лет страшно сердило.

Однако так получилось, что карьера директора ресторана засветилась перед Ларисой, - она поступила в Донецкий институт не-помню-чего, на факультет «Организация общественного питания».

Лариса в юности была симпатичной. Бабушка шила ей цветастые платья с рукавами-фонариками, делая вытачки на второй размер груди. У мамы был четвертый. Похоже, в нашей семье размер груди у каждой младшей женщины уменьшается на два.

Летом после девятого класса Лариса ходила на дискотеку в парк Гагарина. Остатки железного дискотечного вольера с облупившейся краской я видела еще много лет, каждый год, когда приезжала в Днепропетровск. Впрочем, это потом – запустение и облупившаяся краска, а тогда там звучала музыка, вращались разноцветные фонарики светомузыки и в кустах курили старшеклассники.

Однажды Лариса не вернулась домой к одиннадцати и отец, ругаясь, пошел в парк ее искать. Встретил по пути, с кавалером – усатым, завидным – в модных штанах. Впрочем, дальше провожалок у них дело не пошло.

У Ларисы было три жениха, все – одноклассники. Два Игоря и один Виктор. Один Игорь был полненький, хорошо учился, в классе звался жлобик – вроде как списывать не давал. Он был самым преданным поклонником, провожал, носил портфель – все как полагается. Но, все равно был не в фаворе. Жлобик шутил, что, если Лариса не дождется его из армии, то он женится на мне. Я страшно злилась и говорила детские гадости. И тогда жлобик наигранно мрачнел и обращался ко мне с такой речью: «Ты еще здесь? На горшок и спать!» Этот горшок раздражал меня особенно. Я твердо решила, что замуж за жлобика не пойду ни при каких обстоятельствах.

Второй жених, тоже Игорь жил в доме напротив и был красавчиком. У него были длинные модные волосы и полосатая футболка на шнуровке. Он мне нравился. После школы он поступил в военно-финансовый институт в Ярославле а когда узнал, что Лариса вышла замуж, привез с собой в очередной отпуск юную жену из Ярославля. Они ходили по дорожке перед нашим домом и целовались. Лариса видела это в окно и посмеивалась.

Третий жених Виктор был молчун. Он носил большие букеты, как выяснилось потом, из цветника бабушки и подарил мне как-то розовую кудрявую собаку-игрушку, у которой не видно было глаз. Я относилась к жениху настороженно, как и папа. Обоих интересовал один вопрос – о чем он молчит? Мама же говорила, что Виктор ей нравится больше всех, теперь я думаю, что она говорила это потому, что понимала – он больше всех нравится Ларисе. Виктор учился в Черниговском военном училище, готовился быть летчиком-истребителем. Летал на МИГах, привозил фотографии, где отлично были видны секретные самолеты, табло управления и тренировочные аэродромы.

Однажды Лариса сказала, что хочет ехать к Виктору в Чернигов на новый год. Отец, по его выражению, «дал свечу» - разозлился и решил незамужней дочери отказать. Его уговорила мама. Как это можно было сделать, зная характер папы, трудно представить. Но мама появилась в комнате, где Лариса тихонько собирала вещи и сказала: «Беги на вокзал, пока он согласен…» До отправления черниговского поезда оставалось еще часа три, однако Лариса побросала в сумку цветастые платья с выточками и усвистела навстречу своей судьбе.

Согласие отца, к слову, выражалось в несколько странной для этого фразе, обращенной к маме: «Если что-то случится, виновата будешь ты».

Однако ничего не случилось, кроме того, что должно было случиться – Виктор сделал Ларисе предложение.

Вскоре мама умерла, так и не увидев ни одну из своих дочерей в белом свадебной платье. Это произошло в феврале 1980, а в октябре того же года Лариса с Витей подали заявление. После торжественной росписи свадебный кортеж подъехал к Сурско-Литовскому кладбищу. Вероятно, люди, пришедшие в тот день почтить память своих родных, были немало удивлены, когда видели, как пробирается к не успевшей еще осесть могиле, невеста, придерживая длинное платье. Лариса с Виктором положили к надгробью огромный букет, постояли минуту и вернулись к машине. Это поездка была категорическим требованием отца. Со дня смерти мамы не прошло еще года.

После медового месяца Виктор уехал обратно в Чернигов – заканчивать училище, ему оставался всего год. Лариса работала в школьной столовой и заочно училась. Помнится, отец говорил, что когда получил первую получку после смерти мамы, автоматически отдал ее Ларисе. Раньше он всегда отдавал деньги маме, заначки в нашей семье не водились – деньги всегда были у хозяйки.

С того страшного февраля 1980 года Лариса стала мне не только старшей сестрой, но и матерью.

Помнится, в школе нам задали сочинение на свободную тему «На кого бы ты хотела быть похожей». Все написали про литературных героев и именитых пионеров.

- И всего одна девочка написала, что хочет быть похожей на свою сестру. Родители, вам есть о чем подумать, - покачала головой классная руководительница на собрании.

Лариса покраснела. Про сестру написала я.
 

Через полтора года после свадьбы, темным осенним вечером Лариса уезжала к мужу. Поцеловав меня на прощанье и погрустив, - расставались неизвестно насколько, - она поволокла тяжелые сумки по черной асфальтовой дороге «к проспекту», где предполагалось ловить такси. Папа нес скрученный тугим рулоном ковер – приданое к свадьбе. Я долго шла за ними, стараясь остаться незамеченной, и горько плакала.

Еще через полгода они с Виктором приехали в отпуск. Оставили вещи у нас дома, и пошли в гости к свекрови. Отец дежурил сутки, поэтому не смог встретить дочь. А ночью ему позвонил Виктор – у Ларисы отошли воды, что бы это значило, Александр Иванович? «Она же рожает!» - закричал отец и выслал врачебную бригаду. Так, в машине скорой психиатрической помощи, моя сестра и прибыла в роддом. 22 февраля родилась моя старшая племянница Наташа.

Бабуля тихо обижалась, что Наташу не назвали Аллочкой, как нашу маму. Лариса, дабы предотвратить раз и навсегда развитие обиды, сказала, что не будет называть новорожденного ребенка именем умершей – плохая примета. Но дело было не в этом. Имя для дочери выбрал Витя, а Лариса его очень любила и долго, лет пятнадцать, не перечила ни в чем.

Когда Наташке исполнилось два месяца, Лариса спеленала ее в тугой кокон и собралась на очередную сессию. Отец взял отпуск, пообещал, что не будет пить и поехал с ними – нянькой. Они сняли комнату напротив института, и отец каждые три часа исправно носил ребенка к учебным аудиториям – кормить. Лариса сдавала экзамены и зачеты, а он занимался двухмесячной Наташкой, причем весьма успешно и действительно не пил.

Виктор к тому времени закончил училище, летал на своих МИГах под Черниговом. Сначала в Конотопе (папа не преминул вспомнить «Конотопскую ведьму»), а потом в Городне, почти на границе с Белоруссией. После того, как разбился насмерть друг Виктора, Лариса потребовала, чтобы муж перевелся на более спокойную работу. И он ушел в штаб. «Ты же подрезала ему крылья!» - упрекал позже Ларису папа. «Зато у моих детей есть отец» - парировала сестра.

Они жили счастливо и богато. Виктор получал хорошее офицерское жалование, сестра работала замдиректором большого ресторана. Наташка куксилась на красную икру и росла умненькой и спокойной девочкой. Лариса всегда была хорошей матерью, практически идеальной женой и замечательной сестрой.

Она никогда не ругала детей. Она с ними разговаривала. Брала Наталку за руку, усаживала ее перед собой и долго объясняла, почему не надо рисовать единственной приличной помадой на обоях в съемной квартире.

Когда у Виктора обнаружили гастрит, Лариса стала вставать раньше, и до работы варить красный густой борщ – чтобы муж мог прийти на обед домой и полноценно питаться. А еще нужно было отвести Наташку в сад. В результате много лет подряд она спала по 4-5 часов, утверждая, что ей хватает. В доме всегда было чисто, зеленый форменные рубашки наглажены, погоны перешиты. Ровной стопкой возвышалось накрахмаленное постельное белье. Она никогда не резала салаты сидя – это признак лени. При этом строгала их быстро и ровно, как кухонный комбайн – опыт работы в столовой на холодных закусках.

Когда я развешивала на балконе мокрые вещи, она недовольно морщилась – носки должны висеть с носками, затем – ряд платьев, затем – рубашек. Все должно быть аккуратно и красиво. Иначе страшный порок – лень, станет известен любому, кто бросит нечаянный взгляд на бельевые веревки.

Я часто приезжала к ним в гости – мне страшно недоставало ощущения дома, полной семьи и покоя (с отцом было непросто). Лариса с семьей уже переехала в Чернигов, они жили в квартире полковника, который уехал в заграничную командировку. Полковник знал Виктора и, не опасаясь, оставил всю квартиру со всем скарбом в полное распоряжение. В серванте блестели золотом сервизы «Мадонна», тревожа мое воображение античными сюжетами на блюдах, на полках строго стояли тома большой советской энциклопедии.

Часто приходили гости – офицера с женами и подругами. Офицера пили стоя, много и весело. И все больше и больше. Сестру любили за сговорчивый нрав, умение вкусно готовить и за то, что все бытовые проблемы она брала на себя. Посуду мыла незаметно, никого не прося помочь, убирала со стола и подавала новые блюда быстро, и всегда улыбалась. У нее всегда все хорошо. Даже, если очень плохо. И вот это «все хорошо», с моей точки зрения, и было самой главной ошибкой. Но она скажется позднее, а пока…

В очередной мой приезд, Лариса вышла навстречу с большим круглым животом. Цветастый халат с ромашками, тонкий пояс под грудью. В Днепропетровске никто не знал, что ей скоро рожать.

Потом Лариса рассказывала, что когда пришла в женскую консультацию, ее обследовали и, несмотря на отсутствие жалоб и здоровые объективные показатели, написали на карте красной ручкой название проблемы. Что-то из новомодных паразитов, о которых тогда еще только начинали узнавать.

Лариса спрятала карту в сумку, пришла домой, подумала и… стерла страшную надпись. Так мы и не знаем, что это было. Леся родилась 29 апреля 1986 года. Сейчас она красивая, умная женщина. Правда, красивая. И самый, на мой взгляд, здравый и правильный человечек во всей семье. Так вот, Леся родилась 29 апреля, а 26 в 70 км от Чернигова рванула Чернобыльская станция. Виктор привез Ларису из роддома, велел плотно закрыть окна и все время вытирать пыль. А через пару дней, не объясняя причин, вместе с четырехлетней Наташкой и двухнедельной Лесей, усадил ее в переполненный поезд, в общий вагон, и отправил в Днепропетровск.

Облако пошло в другую сторону, на Киев. До столицы Украины тоже было 70 км.

Помню, Леську развернули на большом бабулином столе в гостевой комнате. Она была вся в зеленых крапинках. В поезде было очень жарко, пошла какая-то сыпь, и Лариса почему-то помазала ее зеленкой.

Через полгода они вернулись в Чернигов.

А через три года я поступила в университет и стала ездить к Ларисе гораздо реже.

Затем случилась перестройка, и Виктор, выслужив положенный минимум, ушел в отставку, пополнив армию еще молодых и здоровых, но мало приспособленных для жизни в новых условиях, бывших офицеров.

Какое-то время Лариса пыталась «вести бизнес». У нее было несколько продуктовых точек на рынке. Затем пыталась возить продукты из Белоруссии, продавать в Чернигове. Бизнес съедал все, на поддержку семьи оставались крохи.

Лариса работала как лошадь, и все еще делала вид, что «все хорошо». Девочки подросли и нужны были деньги на учебу. Высшее образование всегда считалось первостепенно важным в нашей семье.

Мы редко виделись в эти годы. Самые трудные годы для нее. Она пыталась найти опору: то ходила в церковь, выстаивая всеношную и истово молясь, то начинала ездить на курсы народной медицины в Киев, обнаруживая у себя почти экстрасенсорные способности.

Мне стало сложно с ней разговаривать, потому что я ее не понимала. Я видела, что ей плохо, но не могла помочь – я всегда была всего лишь младшей сестрой. Очень младшей. А Лариса – старшей, сильной и умной.

И у нее всегда было все хорошо. А потом что-то сломалось, пружина, много лет сжимаемая в душе, выпрямилась и больно ударила. Лариса разругалась с отцом, перестала называть свекровь «мамой», признала, что не все просто в отношениях с мужем. Она вдруг дала себе право иногда говорить, что ей плохо.

Через много лет они вернулись в Днепропетровск с детьми, пожитками и мебелью, со скромной Витиной пенсией.

Они приехали в начале мая 2002 года. Когда Лариса переступила порог отцовского дома, отец ее не узнал. «Вы из Совбеза?» - спросил он. И только когда она сказала «Здравствуй, папа…», весь затрясся и заплакал. Он был уже очень болен. И через несколько недель умер.

А Ларису действительно трудно было узнать. Она очень похудела, вдруг откуда-то взялся большой нос, острые скулы, впали щеки. Стала вдруг очень похожа на отца, хотя это я, а не она всегда считалась папиной дочкой. Она говорила много и быстро, нервно жестикулировала, напрягались и дрожали мышцы на лице. О себе чаще всего говорила просто «мне уже ничего не надо, только бы детям…»

Помню, тогда я смотрела не сестру и у меня возникало почти физическое ощущение боли. Как будто живую кровоточащую рану трогают тонкой иголкой.

С тех пор прошло лет десять.

25 января у моей единственной родной сестры – день Рождения.

Сейчас (январь 2015) она в Израиле, нянчит внучку. Ей тепло, спокойно и, очень надеюсь, - радостно. И я хочу, чтобы ей так было всегда – тепло, радостно и спокойно, и чтобы здоровье было, и благополучие, и у детей, и у внуков – все чтобы хорошо. Всегда. Потому что по-другому уже было. Достаточно.